Пленум. Меня не услышали

Дневник Максима Перепелицы. Запись № 143.

К сожалению, моё присутствие на пленуме не принесло того результата, на который я рассчитывал.

Хранитель предупреждал меня. Но самоуверенность подсказывала, что я всё же смогу объяснить хотя бы основы. Не рассказать об архиве целиком — к этому я и сам не был готов, — а передать несколько мыслей, которые помогли бы людям понять происходящее.

Советского Союза уже не существовало. Изменить случившееся я не мог. Однако мне казалось, что самый тяжёлый распад ещё впереди: после разрушения государства продолжали разрушаться связи между людьми, привычные представления о справедливости, доверие к знаниям и друг к другу.

Я надеялся, что сведения из архива позволят хотя бы замедлить этот процесс. А со временем — восстановить утраченное и исправить то, что прежде тоже было устроено далеко не лучшим образом.

Название пленума казалось мне подходящим. Культурная трансформация — разве не её мы переживали? Только здесь обсуждались следы перемен, оставшиеся от прежних эпох, а я хотел говорить о переменах, внутри которых находились мы сами.

Потерю огромной страны многие переживали болезненно. Я видел растерянность, озлобление, усталость. Иногда мне казалось, что люди уже не столько искали выход, сколько пытались найти того, на кого можно было бы возложить всю вину.

Здравый смысл всё чаще уступал уверенности. Чем громче человек говорил, тем охотнее его слушали.

Я решил начать с того, что считал самым простым.

— Мы изучаем исчезнувшие культуры по тому, что от них осталось, — говорил я. — По обломкам посуды, сооружений, по погребениям и надписям. Но что, если важнейшая часть разрушения не оставляет после себя предметов?

Я попытался объяснить, что общество может утратить способность понимать собственное наследие задолго до того, как исчезнут его города.

— Книга остаётся, но её смысл становится недоступным. Слова сохраняются, но люди перестают договариваться о том, что они означают. Тогда внешне ещё существует всё необходимое для жизни, а передавать опыт следующему поколению уже некому.

Я видел, что говорю слишком широко. Нужно было предъявить материал, показать последовательность знаков, объяснить способ чтения. Вместо этого я торопился перейти к выводу, ради которого приехал.

— После распада государства опасно считать, что разрушение закончилось. Оно может продолжаться в языке, в образовании, в отношениях между людьми. Мы рискуем потерять не только то, что было создано, но и способность создать это заново.

Но на чём основывалось моё объяснение?

Я не представлял экспедицию. За мной не стоял коллектив исследователей. Я не мог назвать место находки так, чтобы туда отправились другие, проверили мои сведения и получили тот же результат.

На вопрос об источнике я отвечал осторожно. На следующий — ещё осторожнее. Чем больше я пытался не раскрыть архив, тем меньше доверия оставалось к тому, что я говорил.

Разговор о грамматике передачи информации вызвал скорее усмешки, чем интерес. Я хотел показать систему, но для слушателей мои слова оставались утверждениями человека, который не предъявил достаточных оснований.

Тогда я воспринял это как нежелание слушать. Позднее пришлось признать: я и сам не сделал того, что позволило бы меня услышать.

Хранитель ведь тоже просил предъявить образец.

А здесь образец требовали уже от меня.

Я попытался вернуться к главному:

— Я не предлагаю поверить мне на слово. Я прошу допустить, что мы можем неверно понимать сам механизм утраты. Если сейчас восстанавливать только внешние формы, не восстанавливая связи между знаниями и поступками, мы получим прежние названия, но не прежнюю способность жить вместе.

Однако к этому моменту я уже чувствовал, что разговор закончился раньше, чем моя речь.

Мне не удалось ни убедить, ни заинтересовать настолько, чтобы кто-нибудь захотел продолжить проверку вместе со мной.

Домой я возвращался ни с чем — по крайней мере, тогда мне казалось именно так.

В дороге я вспоминал не столько чужие усмешки, сколько собственную уверенность перед поездкой. Я думал, что достаточно сообщить важное, и важность сама заставит людей прислушаться.

Но сведения из архива ещё предстояло превратить в то, что можно показать, объяснить и проверить.

Я хотел предупредить о разрушении. Вместо этого обнаружил, насколько велико расстояние между тем, что я знал, и тем, что сумел передать.

Продолжение следует.